Кое-что о переводах одного классического стихотворения и о содержательности формы

Недав­но Ека­те­ри­на Чев­ки­на (да­лее Е.Ч.), из­вест­ная пе­ре­вод­чи­ца швед­ских ав­то­ров, про­ве­ла боль­шую, со­дер­жа­тель­ную и увле­ка­тель­ную лек­цию под на­зва­ни­ем «Что мы спа­са­ем и чем жерт­ву­ем при пе­ре­во­де по­э­зии?». Ее мож­но по­смот­реть и по­слу­шать на юту­бе. Ме­ня в ней осо­бен­но за­ин­те­ре­со­вал пе­ре­вод од­но­го из сти­хо­тво­ре­ний Яль­ма­ра Гулль­бер­га, вид­ней­ше­го оби­та­те­ля швед­ско­го по­э­ти­че­ско­го пантеона:

Lägg din hand i min om du har lust!
Jag är inte den som stannar kvar
Att ur kärlek suga märg och must.
Jag är en som kommer och som far.

En förförisk vandringsmelodi
Drog mej tidigt bort från hemmets kust.
Jag är bara en som drar förbi.
Lägg din hand i min om du har lust.

Это сти­хо­тво­ре­ние – ма­лень­кий ше­девр. В нем про­ис­хо­дит пре­вра­ще­ние во­ды в ви­но: ба­наль­ный «ли­ри­че­ский сю­жет» пре­су­ществ­ля­ет­ся, при­об­ре­та­ет ме­та­фи­зи­че­ское из­ме­ре­ние. То, что в этом сти­хо­тво­ре­нии под­да­ет­ся пе­ре­ска­зу, мож­но бы­ло бы оха­рак­те­ри­зо­вать сло­ва­ми Л.С. Вы­гот­ско­го из «Пси­хо­ло­гии ис­кус­ства» в гла­ве о бу­нин­ском «Лег­ком ды­ха­нии»: жи­тей­ская муть. Ли­ри­че­ский ге­рой то ли пред­ла­га­ет ге­ро­ине бли­зость, то ли пред­по­ла­га­ет воз­мож­ность та­ко­го дви­же­ния с ее сто­ро­ны, за­ра­нее ограж­дая се­бя от при­ся­ги на верность.

Это сма­хи­ва­ет на мо­дер­нист­ский ма­ни­фест сво­бод­ной люб­ви – те­ма, ко­то­рая ши­ро­ко мус­си­ро­ва­лась в ли­те­ра­тур­ных кру­гах в кон­це 20‑х – на­ча­ле 30‑х гг. про­шло­го ве­ка. В дру­гом ме­сте, в сти­хо­твор­ной сю­и­те Kärleksroman («Лю­бов­ный ро­ман») из сбор­ни­ка с ха­рак­тер­ным на­зва­ни­ем ”Kärlek i tjugonde seklet” (1933), т.е. «Лю­бовь в два­дца­том ве­ке», эта фи­ло­со­фия вы­ра­же­на с эпа­таж­ной от­кро­вен­но­стью, как ан­ти­те­за «ис­тин­ной люб­ви», клас­си­че­ским ли­рам и флей­там, как вы­ра­зил­ся один со­вре­мен­ный по­эту критик:

Vi böjer inte knä för någon präst.
Vi avger inga trohetslöften just.
Så lyder eden vid vår bröllopsfest:
Jag älskar dig, så länge jag har lust.

[ «Мы не пре­кло­ним ко­ле­ни пе­ред свя­щен­ни­ком. / Мы не ста­нем клясть­ся в вер­но­сти. / Де­ви­зом на­ше­го со­ю­за бу­дет: / Люб­лю те­бя, по­ка я те­бя хо­чу.» Сло­во lust недву­смыс­лен­но упо­треб­ле­но здесь в сво­ем «плот­ском» зна­че­нии – не так, или не со­всем так, как в раз­би­ра­е­мом сти­хо­тво­ре­нии.] В этой свя­зи нель­зя не упо­мя­нуть и ”Kyssande vind”, од­но из са­мых по­пу­ляр­ных сти­хо­тво­ре­ний поэта

Как же про­ис­хо­дит транс­фи­гу­ра­ция, о ко­то­рой я упо­мя­нул вы­ше и ко­то­рая при­да­ет за­ин­те­ре­со­вав­ше­му ме­ня сти­хо­тво­ре­нию до­сто­ин­ство на­сто­я­щей по­э­зии? И как это со­хра­нить в пе­ре­во­де, что­бы от по­э­ти­че­ско­го про­из­ве­де­ния не остал­ся один лишь риф­мо­ван­ный пе­ре­сказ «мут­но­го» со­дер­жа­ния? Поз­воль­те по­раз­мыш­лять об этом, об­ра­тив­шись к пе­ре­во­дам, при­ве­ден­ным Е.Ч. в ее лекции.

Это, во-пер­вых, пе­ре­вод Сер­гея Пет­ро­ва (да­лее С.П.), по­явив­ший­ся за­дол­го до то­го, как пе­ре­во­дить это сти­хо­тво­ре­ние при­шлось ей са­мой. В пе­ре­во­де С.П. она об­на­ру­жи­ва­ет прин­ци­пи­аль­ную ошиб­ку в пер­вой стро­ке, ко­то­рая уни­что­жа­ет все сти­хо­тво­ре­ние, и, кро­ме то­го, неко­то­рые неря­ше­ства да­лее в тек­сте. Вот этот текст:

Ес­ли хо­чешь, ру­ку мне подай!
Я не тот, кто вый­дет на межу,
Что­бы из люб­ви устро­ить рай.
Я ведь при­хо­жу и ухожу.

Ра­ди пес­ни стран­ни­ка давно
Я уже по­ки­нул от­чий край.
Я из тех, кто все ми­ну­ет. Но,
Ес­ли хо­чешь, ру­ку мне подай.

Е.Ч. со­вер­шен­но пра­ва в сво­ем непри­я­тии это­го пе­ре­во­да, хо­тя и вы­ра­жа­ет это весь­ма сдер­жан­но: «клас­сик» все же. На са­мом де­ле пе­ре­вод без­дар­ный, я бы да­же ска­зал, гра­фо­ман­ский. Чи­та­тель спо­ты­ка­ет­ся уже на вто­рой стро­ке: на­чи­на­ю­ща­я­ся с нее часть сти­хо­тво­ре­ния ни­как не вя­жет­ся с его за­чи­ном, с этим «ру­ку мне по­дай» – с пер­вым сти­хом, к ко­то­ро­му нам еще пред­сто­ит вер­нуть­ся. При­чем здесь ме­жа? Это не про­сто на­тяж­ка ра­ди риф­мы, но гру­бей­ший ляп. Ме­жа – это невоз­де­лы­ва­е­мая, некуль­ти­ви­ру­е­мая по­ло­са аз гра­ни­цей зе­мель­но­го вла­де­ния, и ес­ли уж встав­лять это сло­во, пусть да­же с на­тяж­кой, то лишь в том смыс­ле, что «ли­ри­че­ский ге­рой» как раз на­ме­ре­ва­ет­ся ту­да, за пре­де­лы. У С.П. же все на­обо­рот. Да­лее: что зна­чит «из люб­ви устро­ить рай»? Ма­ло то­го, что это ка­кое-то из­вра­ще­ние рус­ско­го язы­ка; для чи­та­те­ля, не зна­ко­мо­го с ори­ги­на­лом, это еще и пол­ная бессмыслица.

Здесь я дол­жен сде­лать до­воль­но боль­шое от­ступ­ле­ние: по­ка­жу, от­ку­да у С.П., как мне пред­став­ля­ет­ся, взял­ся «рай», и что он в дей­стви­тель­но­сти хо­тел ска­зать. При по­пыт­ке пе­ре­ве­сти сти­ха­ми при­ве­ден­ное мною чуть вы­ше чет­ве­ро­сти­шие из Kärleksroman’а, у ме­ня по­лу­чи­лось вот что:

Ни­кто нас не за­го­нит к алтарю
и к веч­но­му нас не при­ну­дит раю.
Де­ви­зом на­шим бу­дет: я люблю
те­бя, по­ку­да я те­бя желаю.

Пря­мо ска­жем, не ше­девр, но все же при­во­жу его здесь ра­ди это­го «рая», на­про­сив­ше­го­ся во вто­рую стро­ку со­вер­шен­но неза­ви­си­мо от пет­ров­ско­го опу­са. И как ил­лю­стра­цию к во­про­су о том, чем при­хо­дит­ся жерт­во­вать, пе­ре­во­дя сти­хи. Мне нуж­но бы­ло «лю­бой це­ной» со­хра­нить в пе­ре­во­де ис­ход­ное lust в его эро­ти­че­ском смыс­ле и в фи­наль­ной, то есть осо­бо вы­де­лен­ной, по­зи­ции. Луч­ше все­го по смыс­лу ему со­от­вет­ству­ет рус­ское я те­бя хо­чу, но по­до­брать под это риф­му во вто­рой стро­ке ока­за­лось неосу­ще­стви­мой за­да­чей. Ну ни­как не по­лу­ча­ет­ся вы­ра­зить по-рус­ски смысл ’мы [уж точ­но] не при­не­сем клят­ву в веч­ной люб­ви и вер­но­сти [пе­ред свя­щен­ни­ком]’ так, что­бы это кон­ча­лось на удар­ное -чу. При­шлось удо­воль­ство­вать­ся дру­гим, ме­нее от­кро­вен­ным гла­го­лом, что поз­во­ли­ло офор­мить эту мысль с по­мо­щью идеи «веч­но­го рая». Бо­лее то­го, при­шлось от­ка­зать­ся и от со­хра­не­ния сплош­ных муж­ских окон­ча­ний – рез­ких, руб­ле­ных строк. Упо­ми­наю об этом, по­сколь­ку для пе­ре­вод­чи­ка сти­хо­тво­ре­ния есте­ствен­но стрем­ле­ние к схва­ты­ва­нию и точ­но­му вос­про­из­ве­де­нию его внут­рен­ней фор­мы, а, сле­до­ва­тель­но, и к по воз­мож­но­сти близ­кой пе­ре­да­че фор­мы внеш­ней, в ко­то­рой внут­рен­няя фор­ма при­ня­ла чув­ствен­но ося­за­е­мое вы­ра­же­ние. Об этом, кста­ти, Е.Ч. убе­ди­тель­но го­во­рит в сво­ей лекции.

Но вер­нем­ся к пе­ре­во­ду С.П. Сти­ху Jag är en som kommer och som far у него со­от­вет­ству­ет Я ведь при­хо­жу и ухо­жу – с со­вер­шен­но неумест­ным зна­че­ни­ем мно­го­крат­но­сти: ’то при­ду, то уй­ду, то опять при­ду’? У ав­то­ра «ли­ри­че­ский ге­рой», за­дер­жав­шись на вре­мя, вновь устрем­ля­ет­ся в путь, что­бы уже ни­ко­гда не вер­нуть­ся. Это, ес­ли угод­но, миф о веч­ном невоз­вра­ще­нии. Сле­ду­ю­щая стро­ка, ра­ди пес­ни стран­ни­ка, – вчи­тай­тесь в это! – то­же бес­смыс­лен­на. У по­эта ска­за­но (в пе­ре­во­де на про­зу): ’ча­ру­ю­щая ме­ло­дия стран­ствий’, и это­му нуж­но «про­сто-на­про­сто» най­ти гра­мот­ное рус­ское со­от­вет­ствие. Мож­но ли по-рус­ски ска­зать Я из тех, кто все ми­ну­ет, я остав­ляю су­дить чи­та­те­лю этих за­ме­ток. Кста­ти, в пер­вых двух стро­ках пе­ре­во­да вто­рой стро­фы у С.П. еще од­на без­гра­мот­ность, се­ман­ти­че­ская: мож­но ска­зать уже дав­но, мож­но – дав­но уже, но, по­ме­стив дав­но в по­зи­цию ан­жа­б­мен­та, син­так­си­че­ско­го сло­ма, а уже – с от­ры­вом в сле­ду­ю­щую стро­ку пе­ред гла­го­лом, пе­ре­вод­чик со­зда­ет невоз­мож­ное ло­ги­че­ское про­ти­во­ре­чие: дав­но это дав­но, а уже в этой по­зи­ции – это во все еще ак­ту­аль­ный пе­ри­од вре­ме­ни. Осталь­ное то­же не луч­ше. От­чий край – это уже во­все что-то «рус­ское на­род­ное». В ори­ги­на­ле – bort från hemmets kust, «от­плы­тие от сво­их бе­ре­гов», и это важ­ный смыс­ло­вой ак­цент, от­сыл­ка к го­ме­ров­ско­му ми­фу 1), к Одис­сею, ко­то­рый не мо­жет на­все­гда оста­вать­ся в объ­я­ти­ях Цир­цеи, как бы хо­ро­шо ему ни бы­ло на ее ост­ро­ве, по­то­му что он дол­жен, ему по­ра плыть даль­ше, вый­ти из оста­но­вив­ше­го­ся вре­ме­ни и за­мкну­то­го про­стран­ства. Förförisk vandringsmelodi то­же со­дер­жит в се­бе эту от­сыл­ку и, воз­мож­но, ас­со­ци­а­цию с «зо­вом си­рен», но та­ких, от ко­то­рых нель­зя спа­стись, при­вя­зав­шись к мачте. Ни­че­го от этой ме­та­фи­зи­ки в пе­ре­во­де С.П. не осталось.

Соб­ствен­ный пе­ре­вод Е.Ч. несо­по­ста­ви­мо луч­ше и в язы­ко­вом от­но­ше­нии, и в версификационном:

Ес­ли хо­чешь – вот моя рука.
Толь­ко знай: я не свер­ну с пути,
Чтоб ис­пить всю неж­ность до глотка.
Я при­шел, но мне по­ра идти.

Мне по­ра – за му­зы­кой дорог,
Что всю жизнь ма­нит издалека.
Я ведь стран­ник, гость на крат­кий срок.
Ес­ли хо­чешь – вот моя рука.

Как бы ни тол­ко­вать первую стро­ку, неод­но­смыс­лен­ную и в ори­ги­на­ле, даль­ней­шее раз­ви­тие сю­же­та со­хра­ня­ет в пе­ре­во­де Е.Ч. яс­ную ло­ги­че­скую связь с пер­вым сти­хом. Оно, это раз­ви­тие, це­ли­ком пред­став­ля­ет со­бой речь ли­ри­че­ско­го «я» как бы в оправ­да­ние ого­вор­ки ес­ли хо­чешь и, тем са­мым, ощу­ти­мой непол­но­ты, «уко­ро­чен­но­сти» же­ста. Го­во­рю «как бы», по­то­му что ин­то­на­ци­он­но речь эта по­стро­е­на в ори­ги­на­ле не как за­щи­ти­тель­ная, а без те­ни та­ко­го на­жи­ма, как объ­ек­тив­ная са­мо­ха­рак­те­ри­за­ция, так ска­зать, кон­ста­ти­ру­ю­щая, чуть ли не ин­то­на­ция непри­над­леж­но­сти са­мо­му се­бе. Эта про­со­дия (в смыс­ле Брод­ско­го) име­ет, ко­неч­но, фор­маль­ное вы­ра­же­ние: по­эт не слу­чай­но вы­брал «вме­сти­тель­ный» по­вест­во­ва­тель­ный раз­мер с ис­клю­чи­тель­но муж­ски­ми риф­ма­ми. Е.Ч. хо­ро­шо уда­лось со­хра­нить эту фор­му и при этом вме­стить в пе­ре­вод по­чти все, что есть в ори­ги­на­ле, стро­ка за стро­кой, то есть вы­дер­жать пе­ре­вод «близ­ко к тек­сту», на­сколь­ко это во­об­ще возможно.

Что же ка­са­ет­ся ин­то­на­ци­он­но­го строя и то­го, как имен­но у нее вы­ра­же­на связь, о ко­то­рой я го­во­рил вы­ше и ко­то­рая на­прочь от­сут­ству­ет в пе­ре­во­де С.П., то к это­му есть пре­тен­зии, и до­ста­точ­но се­рьез­ные: у Е.Ч. по­лу­чи­лось хо­ро­шее, но дру­гое сти­хо­тво­ре­ние. Или, ес­ли угод­но, про дру­гое. В ори­ги­на­ле связь пер­вой и по­сле­ду­ю­щей строк им­пли­цит­на. Она уста­нав­ли­ва­ет­ся бла­го­да­ря ре­ма­ти­че­ско­му по­ло­же­нию ого­вор­ки om du har lust. В ней все де­ло. Ес­ли по­пы­тать­ся про­яс­нить праг­ма­ти­ку си­ту­а­ции, за­да­ва­е­мой пер­вым сти­хом, по необ­хо­ди­мо­сти в огруб­лен­ном про­за­и­че­ском пе­ре­ска­зе, то по­лу­чит­ся при­мер­но сле­ду­ю­щее: «я ис­пы­ты­ваю к те­бе вле­че­ние,  и меж­ду на­ми мо­жет быть  бли­зость, ес­ли те­бе это­го хо­чет­ся, но…» Здесь очень слож­ная, сме­шан­ная мо­даль­ность: воз­мож­но­сти,  со­гла­сия, пре­ду­пре­жде­ния. Здесь нет ни­ка­ко­го опре­де­лен­но­го «про­тя­ги­ва­ния ру­ки», толь­ко по­лу­жест. Не слу­чай­но по­пыт­ки про­тол­ко­вать первую стро­ку, несо­мнен­но клю­че­вую, сколь­ко-ни­будь опре­де­лен­но, при­ве­ли двух пе­ре­вод­чи­ков к пря­мо про­ти­во­по­лож­ным ре­зуль­та­там: у С.П. ру­ку по­да­ет она, а у Е.Ч., на­обо­рот, он. Но, от­да­вая долж­ное ин­ту­и­ции пе­ре­вод­чи­цы, от­ме­тим, что ее ва­ри­ант остав­ля­ет воз­мож­ность осмыс­ле­ния си­ту­а­ции имен­но как свя­зан­ной со сдер­жан­но­стью же­ста, бла­го­да­ря, как мне ка­жет­ся, дейк­ти­че­ско­му вот и ин­то­на­ци­он­ной па­у­зе пе­ред ним. И это хо­ро­шо. Про­бле­ма воз­ни­ка­ет во вто­ром сти­хе перевода.

Вот это но, эта ого­вор­ка, о ко­то­рой уже столь­ко ска­за­но и на ко­то­рой дер­жит­ся все сти­хо­тво­ре­ние, уже за­ло­же­на в ак­ту­аль­ном чле­не­нии пер­во­го сти­ха. Cвязь меж­ду ним и даль­ней­шим раз­вер­ты­ва­ни­ем «ли­ри­че­ско­го сю­же­та» не нуж­да­ет­ся в пря­мо­ли­ней­ном экс­пли­цит­ном вы­ра­же­нии: ’да, это мож­но, но имей в ви­ду …’ Толь­ко знай в пе­ре­во­де Е.Ч., обес­пе­чи­вая связ­ность тек­ста, вме­сте с тем при­вно­сит та­кую ре­зо­нер­скую но­ту и ока­зы­ва­ет­ся ин­то­на­ци­он­ным сбо­ем, на­стра­и­вая чи­та­те­ля на вос­при­я­тие сти­хо­тво­ре­ния как от­ра­же­ния бы­то­вой кол­ли­зии, а не мо­де­ли бы­тия-в-ми­ре. Это усу­губ­ля­ет­ся ри­то­ри­че­ским оправ­да­ни­ем этой ого­вор­ки: я не свер­ну с пу­ти. В нор­ме та­кой обет вы­ра­жа­ет бес­по­во­рот­ную ре­ши­мость, ге­ро­и­че­ское упор­ство. Но это со­вер­шен­но не та праг­ма­ти­ка. «Ли­ри­че­ский ге­рой» в сти­хо­тво­ре­нии Гулль­бер­га во­все не ге­рой,  а веч­ный стран­ник, неро­ман­ти­че­ский за­лож­ник «му­зы­ки дорог».

Вто­рая стро­ка пе­ре­во­да Е.Ч. – един­ствен­ная в нем, ко­то­рую, на мой взгляд, необ­хо­ди­мо пе­ре­де­лать, что­бы до­бить­ся вер­но­сти под­лин­ни­ку. Ли­бо пе­ре­со­здать все за­но­во, по­жерт­во­вав бли­зо­стью к тек­сту ори­ги­на­ла в го­раз­до боль­шей сте­пе­ни, чем в этом переводе

Ну, а как же быть с от­ве­том на во­прос о гра­ни­цах пе­ре­во­да поэзии?

Мой от­вет не ори­ги­на­лен: сти­хо­тво­ре­ние нель­зя пе­ре­ве­сти. Его мож­но лишь пе­ре­со­здать. И это мож­но бу­дет счи­тать пе­ре­во­дом толь­ко в том слу­чае, ес­ли вос­про­из­ве­де­на его внут­рен­няя фор­ма, «зву­ча­щий сле­пок», об­рет­ший в нем чув­ствен­но ося­за­е­мую сло­вес­ную плоть.

В за­клю­че­ние сде­лаю еще од­но при­бав­ле­ние о со­дер­жа­тель­но­сти фор­мы это­го сти­хо­тво­ре­ния. Оно за­коль­цо­ва­но на ма­нер рон­до, но по­след­няя стро­ка, в точ­но­сти по­вто­ря­ю­щая первую, про­чи­ты­ва­ет­ся ина­че. Те­перь, по­сле ре­чи ли­ри­че­ско­го «я», в ней зву­чит эк­зи­стен­ци­аль­ная го­речь, отрав­ля­ю­щая сво­бо­ду от зем­но­го при­тя­же­ния. В этом сти­хе за­вер­ша­ет­ся ме­та­фи­зи­че­ский про­ти­во­ход «ли­ри­че­ско­му сю­же­ту», то пре­вра­ще­ние, о ко­то­ром уже бы­ло ска­за­но. Пред­по­след­няя стро­ка то­же участ­ву­ет в этом за­вер­ше­нии: при­ла­га­тель­ное förförisk, глав­ное зна­че­ние ко­то­ро­го – эро­ти­че­ское [’sexuellt till­dragande’, как ска­за­но в тол­ко­вом сло­ва­ре], пе­ре­кли­ка­ет­ся с lust пер­во­го сти­ха, но хо­тя в нем уга­ды­ва­ет­ся тень это­го смыс­ла, оно вы­ра­жа­ет здесь «со­блазн» ино­го ро­да – это ско­рее пла­то­нов­ский эрос.

_______________________________

1)  В этой свя­зи сто­ит упо­мя­нуть, что Гулль­берг по­лу­чил клас­си­че­ское об­ра­зо­ва­ние, вла­дел гре­че­ским и ла­ты­нью, пе­ре­во­дил на швед­ский древ­не­гре­че­ских тра­ги­ков, и мно­гие из его соб­ствен­ных про­из­ве­де­ний про­ни­за­ны ан­тич­ны­ми мо­ти­ва­ми и ас­со­ци­а­ци­я­ми. В том чис­ле, это.

TACK FÖR BESÖKET!

Lämna gärna ditt omdöme
om innehållet på denna webbplats.